Иногда мне кажется, что весь мой путь — это история о том, как я училась видеть себя со стороны. Не ту девушку, которую показывало мне зеркало в гримерке, а ту, которую видел объектив камеры. Первое столкновение с экраном стало шоком, который я не забуду никогда. Когда погас свет и на полотне возникло мое лицо, я вскрикнула от ужаса и закрыла глаза ладонями. Это было чудовищно. Неужели эта угловатая фигура с растерянным взглядом — действительно я? В тот момент внутри все оборвалось: с такими данными путь в кинематограф был для меня закрыт навсегда. Позже я часто с горькой иронией называла то свое отражение «картошкой с волосами», и в этой шутке было куда больше правды, чем хотелось бы признавать.
Путь к признанию был вымощен отказами. Мне приходилось слышать от режиссеров убийственное: «Девушка, у вас нет данных», и каждый раз это звучало как приговор. В театрах двадцатых годов царил совершенно иной идеал красоты. Актрисы были миниатюрными, с пышными формами, золотыми кудрями и плавными, убаюкивающими движениями. Я же двигалась резко, говорила быстро, а моя неуемная энергия, кажется, пугала постановщиков куда больше, чем отсутствие таланта. Они не знали, что со мной делать. Лишь однажды удача улыбнулась мне в Немецком театре, где в 1922 году я вышла на сцену в шекспировском «Укрощении строптивой». Постановщик морщился от звука моего голоса, но признавал, что играю я сносно. Это была крошечная победа, которая дала мне сил двигаться дальше.
Уроки выживания и искусство самопрезентации
У меня было одно неоспоримое преимущество: я никогда не позволяла себе остановиться в развитии. Если роль требовала вокала, я немедленно брала уроки пения, не жалея связок. Если по сценарию нужно было фехтовать, я требовала педагога и тренировалась до изнеможения. Я соглашалась на любые, даже самые эпизодические роли, потому что понимала: каждая минута на сцене — это шаг вперед. В те годы больших ролей у меня не было, но я играла так, будто каждая из них — главная в моей жизни. Мой дядя, представитель уважаемой семьи ювелиров, пытался помочь, и благодаря его связям меня пригласили на съемки фильма «Так живут мужчины». Роль горничной казалась мне прорывом, пока я не увидела результат на пленке. Именно тогда я поняла, что полагаться только на природные данные — гибельно.
С того дня я объявила войну своему отражению. Я срочно села на жесткую диету, штудировала модные журналы, пытаясь понять, как сделать себя визуально ярче и эффектнее. Часами я крутилась перед зеркалом, заучивая тот самый «рабочий» ракурс, при котором свет падает на скулы идеально. Но еще важнее была внутренняя перестройка. Я училась подавлять свою природную эмоциональность, заменяя ее холодной, слегка высокомерной отстраненностью. Это была сложная работа над собой, но она окупилась сторицей. В те годы немецкий кинематограф был поставлен на поток, и режиссерам требовались не столько гении, сколько выносливые солдаты, способные выдерживать сумасшедший график. С этим я справлялась блестяще.
Брак как стратегический альянс
Когда на горизонте появился Руди Зибер, человек, управлявший всем кинопроизводством, я мгновенно оценила открывающиеся перспективы. Это не было циничным расчетом в чистом виде, но, безусловно, я понимала, насколько выгодным может стать этот союз. В июне 1923 года, прямо в разгар съемок, мы поженились. Я всегда с гордостью говорила, что Руди — мой лучший друг, и в этом не было лукавства. Наш брак держался не на бурной страсти, а на глубоком взаимопонимании и долгих задушевных разговорах. Однако все изменилось, когда я забеременела. Мной овладела странная идея о невозможности соблюдения брачных обетов, и я буквально выставила мужа за дверь, трясясь над своим будущим ребенком.
Моя наивность дорого мне обошлась. Пока я вынашивала дочь, место рядом с Руди заняла другая. Известие о русской эмигрантке Тамаре ввергло меня в ступор. В декабре 1924 года на свет появилась Мария, но вместо безграничного счастья я чувствовала лишь душевную боль. Дочь стала центром моей вселенной, единственным смыслом существования, однако семейная лодка дала течь. Руди уходил к Тамаре, а я запирала спальню на ключ, хотя муж и не пытался войти. Более опытные подруги быстро раскрыли мне глаза на мою недальновидность: положение Зибера было слишком высоким, чтобы вычеркивать его из жизни. Если бы я продолжила упрямиться, звездой стала бы другая. Мне пришлось переступить через гордость. Я снова начала улыбаться, наряжаться и кокетничать, а когда речь зашла о разводе, ворковала о приличиях и вечной дружбе.
Встреча, изменившая траекторию
В эпоху немого кино я снялась в восемнадцати картинах, но все они были лишь фоном, мелкими проходными эпизодами. Я была никем, и это горькое признание отражало реальность конца 1920-х. Все изменилось, когда в Германию вернулся голливудский продюсер Йозеф фон Штернберг. Он искал актеров для фильма «Голубой ангел» и увидел меня на пробах. Изначально роль певички Лолы-Лолы была эпизодической, но чем дольше мы работали, тем больше режиссер расширял мое присутствие в кадре, пока оно не стало практически центральным. Это был тот самый случай, когда талант и одержимость постановщика слились воедино.
В октябре 1929 года я подписала контракт, получив единовременно двадцать тысяч рейхсмарок и еще пять за англоязычную версию. Сумма казалась мне колоссальной, пока я не узнала, что мой партнер, знаменитый Эмиль Яннингс, получил в десять раз больше. Он откровенно завидовал и утверждал, что режиссер просто хотел видеть меня каждый день, а мою популярность обеспечили исключительно ноги. Съемки шли невероятно тяжело: нам приходилось играть каждую сцену дважды, переключаясь между языками, так как технологии того времени не позволяли использовать дубляж. Фон Штернберг лично выстраивал свет, делая лицо визуально более выразительным, и подбирал провокационные костюмы, что вызывало у остальных актеров лишь скептические ухмылки.
Премьера состоялась 1 апреля 1930 года. Предполагалось, что триумфатором вечера станет Яннингс, но толпа скандировала мое имя. Когда я вышла на сцену, похудевшая и элегантная, публика ревела от восторга, а фотографы ослепляли вспышками. Из театра я выходила под непрекращающиеся овации. Роль Лолы-Лолы стала тем самым трамплином, который запустил меня в мировую славу. Если раньше я ездила на автобусе и могла за вечер сыграть в трех театрах, то теперь могла не торопиться. Публика была восхищена не только образом, но и тем, как я исполнила песню.
Новый свет и старые привязанности
В тот период моей любовью стал Александр Вертинский. У меня в кошельке только начали водиться деньги, у него же часто не было ни гроша, но я никогда не спрашивала, сколько ему нужно на костюм или ботинки. Это была щедрость, рожденная чувством. Когда меня позвали в Штаты, и я заключила семилетний контракт с Paramount Pictures, я просто предложила ему поехать со мной. Он не нашел аргументов для отказа. Моя начальная зарплата составляла 1750 долларов в неделю с перспективой роста, и лучшие дизайнеры мечтали со мной сотрудничать. В Голливуде я сбросила еще почти пятнадцать килограммов и тщательно отбирала косметику, найдя идеального поставщика тонального крема.
Мой дебютный голливудский фильм «Марокко», снятый в 1930 году все тем же Штернбергом с Гэри Купером, стал очередной историей о певице ночного клуба. Но теперь это была уже совсем другая игра. Единственное, что омрачало мой взлет, — это взгляд дочери. Мария, полная девочка в очках, провожала меня, недовольно поджимая губы. Рядом с моей расцветающей фигурой она, увы, выглядела так, как я когда-то сама себя назвала. Возможно, именно этого контраста она так и не смогла мне простить, но это была цена, которую пришлось заплатить за путь от «картошки с волосами» до легенды экрана.
